Category Archives: Дальше предела

Здесь, в комнате…

здесь в комнате
Здесь, в комнате, как в каждой из систем,
У всех свои незыблемые роли.
На столик ставят. Пишут на листе.
Сидят на стуле. Рюмкой лечат боли.
И если подступает темнота,
Включают лампу и зовут кота.

И невозможна комната без стен.
Когда рука нащупает преграду,
То понимаешь – в каждой из систем
Есть то, что сузит космос до квадрата:
Уюту и надёжности хвальба,
Опора для горячечного лба.

Дождик

дождик
Ходит дождик конопатый по стеклу,
Говорит: “Пойдем со мной ловить весну,
Ты возьми раку’шки, сети и метлу,
Всё равно я до заката не усну.

Расчищай метлой прокисшие снега,
На земле продрогшей сети разложи,
И ракушки разбросай по берегам
Луж – на шёпот моря солнце прибежит.

А теперь всем сердцем верь в тепло и свет,
В пробуждение от мертвенного сна”.
“Глупый дождик, и в помине солнца нет!
Плюс четыре – ну какая тут весна?

Скажи

скажи
Скажи, что твои дела с каждым днём всё лучше,
Что вместо работы санки, коньки и лыжи,
Что ты не впадаешь в спячку и не простужен,
А ноги не вязнут в грязной московской жиже.

Скажи, что твоя душа обрела свободу,
Что ты разучился ныть, обижаться, злиться,
Почти променял вино на святую воду
И вышел на свет – на белый – как из больницы.

Время шарлоток…

время шарлоток
Время шарлоток. Время сухих идей,
Что осыпаются под напором ветра.
Время пустынных улиц, немых людей –
Вялых, сутулых, хрупких, едва заметных.

Время сорваться в Питер. Позвать врача.
Время не ждать, не верить и не бояться.
Время налить глинтвейн. Ну хотя бы чай,
Чтобы о чашку греть озябшие пальцы.

Время горящих листьев, огромных тыкв.
Время для острых лезвий и злого смеха.
Сколько б не мастерила карету ты,
Но все равно выходит ухмылка Джека.

Что значит – вновь вернуться…

“Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии.”
Иосиф Бродский

Что значит – вновь вернуться в старый дом,
В котором в детстве проводила лето?
Где та же шелковица за окном,
Где знаешь наизусть все силуэты,
Все запахи и звуки, свет и цвет,
Где смерти нет.

Зажмурившись, переступить порог,
Услышать вздох усталой половицы.
Сквозняк легонько проскользнёт у ног,
Листая пожелтевшие страницы
Календаря: июнь, опять июнь,
Что вечно юн.

Здесь бабушка мне вяжет и печёт,
А дедушка придумывает сказки.
Я постигаю чтение и счёт,
Предпочитая кисточку и краски.
Мой старый дом, огромный тёплый пёс.
Хранитель грёз.

Когда стоишь…

когда стоишь
Когда стоишь на голом полустанке
В тумане – бледном призраке дождя,
И грязная апрельская изнанка
Крадётся из-под снега на тебя,

Когда стоишь бездумно и безвольно,
Слегка качаясь с тусклым фонарём,
Ты только тень. От этого не больно,
Поскольку всё равно мы все умрём.

Когда стоишь на станции “Забвенье”
И про себя считаешь поезда,
Которые несутся мимо тенью
И только звук их долетел сюда,

Во степи-во поле

во степи во поле
Во степи-во поле ни межевых столбов,
Ни огней сигнальных, ни крепостей вдали.
Суховей вздымает сотни своих горбов
Из спины земли.

Ни осмыслить это море, ни пересечь.
В ночь роса приливом, в полдень отливом пыль.
Тишина. Лишь стебельковую слышно речь,
Что ведет ковыль.

Между трав петляет Ванечка-дурачок,
Пустота за пазухой, на’ сердце маета.
А куда идёт и зачем он идёт – молчок,
Может, просто так

Повели его ноги сами за кручу гор,
За леса дремучие, тридевять дальних царств.
Скоро сказку сказывать – долог пути узор.
В поисках лекарств

Прививка веры

прививка веры
На Киевском пустынно, как в войну.
Столпились сиротливо электрички.
На тёмную платформу, запахнув
Бушлат, хромает сторож. Ищет спички,
Закуривает, чтобы не уснуть.
Ему три красных глаза подмигнут.

Вагоны бы уехали к весне,
Но их жуёт февраль на бутерброде,
В котором сверху снег и снизу снег,
И в этой стометельной непогоде
Мой поезд, дрогнув, тоже не уходит.

Фонарь здесь – путеводная звезда.
Вовне его очерченного круга
Текстуры пропадают без следа,
Не помня рисовавшую их руку.
Лишь пальцы ветра гладят провода.
Мой поезд не уедет никуда.

Правильные люди

правильные люди
Я не знаю правильных людей.
Сразу ли рождаемся с изъяном,
Или же мир трусов и блядей,
Подлецов, убийц, воров и пьяных

Пробивает постепенно в нас
Лабиринт незримых червоточин –
Только человечество in mass
Неизменно кажется порочным.

Фриланс

фриланс
В стародавние времена, в безымянном сельском трактире.

Староста трёт залысину,
Дует на ложку с кашей.
“Бруксы, гляди, дались ему –
Что тебе беды наши?
Шёл бы, милсдарь, отседова,
Я о тебе не слышал.
Гро’ши отдам последние –
Да ни коня, ни дышла”.

“Вот же кудахчет, курица!” –
Кланяясь с кислой миной,
Я выхожу на улицу,
Где меж кусков холстины,
В кожаном старом коробе
В дальнем углу телеги
Спрятал я монстра голову,
Чтоб обменять на деньги.

Фантазёры

фантазкры
Гора подушек – это дом,
А покрывало – дверь,
И строго охраняет вход
Большой зубастый тигр.
Пусть он мяукает котом –
Зажмурься и поверь.
Дай руку, нас сегодня ждёт
Так много разных игр!

Пойдём во двор – за турником
У Кольки магазин.
На подорожники куплю
Обёртки от конфет.
Я к Ленке подкрадусь тайком
И, фантиком сразив,
Признаюсь, что давно люблю
Её велосипед.

Ритм жизни

ритм жизни
Посвящается Billie Holiday (она же Леди Дей), первой королеве джаза.

А потом, конечно, она сорвётся –
Героин, лечебница и тюрьма.
Не утонут в виски со льдом вопросы:
Как ей выжить, как не сойти с ума.
На финальном соло в Карнеги-холле
Ей изменит дивный глубокий звук.
Впрочем, публика всё равно приходит
Разглядеть узоры увечных рук,
Пожалеть, но возликовать украдкой:
Мол, была на пике – и за бортом,
Истрепалась, выжата, словно тряпка.
Только это будет потом, потом…

Рыжая

рыжая
На обветшалых станциях
У городских окраин
Рыжая ворох глянцевых
Листиков собирает;

Водит по стеклам пальцами,
Мнет бузину в ладонях.
Мимо неспешно катятся
Цепи пустых вагонов.

Месяц скептично щурится,
Ветер застыл неловко.
Где-то бежит по улицам
В сутолоке массовка.

Рыжая-сероглазая
Холст облаков натянет,
Тихо начнет рассказывать
Строчки дождя на память.

Просто порой пиши…

просто порой пиши
Просто порой пиши про свои дела:
Чем ты живёшь, куда держишь путь, что снится,
Как, закусив озлобленно удила,
Время несёт взбесившейся кобылицей;

Махнём в пододеяльную страну

махнем в пододеяльную
Махнём в пододеяльную страну,
Куда ведет пологий холм подушки.
Границу нереальности нарушив,
Зажмурься и осёдлывай волну –

За безмятежным морем простыни
Ждет Хугин (а для маленьких – Каркуша),
Он, задевая крыльями макушку,
Кричит: “Плыви по сну! Ныряй, тони!”

Раздваивайся, забывай своё,
Ищи себе другие ипостаси,
Прочувствуй эти тянущие связи,
Где каждый профиль как дверной проём.